Пока самолетик рассекал ночную тьму, пилот говорил Давиду:
— Судьба — агава, а жизнь — сентаво. Вот и Рохелио все веселился, предвкушал встречу со своей девушкой, а дело видишь как обернулось. А с тобой, земляк, что приключилось? Почему тебя хотят отправить в клинику?
В ответ Давид сказал, что у него болит желудок и резь в животе такая — терпежу нет.
— Да, вид у тебя затраханный, — посочувствовал ему летчик. Потом громко, чтобы перекричать рев моторов «сессны», начал рассказывать о том, какая у него восхитительная, полная риска жизнь: — В какие только переделки я не попадал, приятель, — перевозил наркоту в грозу, в самую нелетную погоду, попадал в плен к партизанам, похищал девушек, разбивался целых шесть раз, однажды сажал самолете заглохшими моторами, когда бензин кончился! Люблю опасность, адреналин в крови! Единственное, чего я еще не успел, — побывать в шкуре карающего ангела; надо иметь особую начинку, чтоб убить человека! — Услышав это, Давид вспомнил, как Рохелио повалился, будто мешок, рухнул замертво меж тремя зажженными качимбами. Он смотрел в иллюминатор, и перед его глазами время от времени возникала красная курточка Карлоты Амалии, ее улыбка, а еще дальше, как на декорации, висела луна в компании Млечного Пути, Венеры и Плеяд.
Водитель такси включил радио, и Давид услышал, как исполняют песню «Облади-облада».
«До чего же шумно! — пожаловалась его бессмертная часть. От неожиданности Давид испугался и снова ощутил желание испражниться. Карма, очевидно, догадалась об этом и шепнула успокоительно: — Тебе не надо меня бояться, я твоя неотъемлемая часть, ты же не боишься самого себя?»